На вершине славы

Над Европой собирались тучи. Чувство неуверенности охватывало страны, деревни и города. Границы подымались все выше, словно стены, утыканные сверху бутылочными осколками против грабителей. Трудно было дышать, в атмосфере ощущалось беспокойство и настороженность. Говорили о кризисе, а кризис означает голод. Для зрителей и для цирка. А для цирка еще массу других трудностей.

Рудольф уехал в Бухарест, подготовить все для турне в Румынии. Приближалась зима, и нам хотелось провести ее под южным солнцем. Но тогда всюду было одинаково, всюду одно и то же. Каждое турне превращалось в скитание, которое, как правило, кончалось не там, где мы хотели и где ожидали. Носились мы по кругу, словно на каком-то кошмарном манеже, и всегда кончали там, где начинали, - пять шагов за форгангом, около доски с бичами всех размеров.

Каждая поездка за границу означала теперь кипы прошений, бумажную волокиту и препятствия, о которых мы раньше и понятия не имели. Прошение в министерство внутренних дел с просьбой разрешить нам въезд в страну; прошение в министерство земледелия с просьбой разрешить провезти животных через границу ; прошение в министерство иностранных дел с просьбой разрешить выезд за границу четыремстам нашим людям. Четыреста человек означало четыреста паспортов и четыреста полицейских виз. Когда мы успешно оформляли все в министерстве внутренних дел, у нас возникали трудности в министерстве земледелия, когда же отпадали все препоны в министерстве земледелия, возникали препятствия в министерстве иностранных дел. Цирк был международным пристанищем для каждого, кто хоть что-то умел делать, будь это натягивание брезента или дрессировка тигров, а то тройное сальто с коня на коня. Но для министерств всего этого не существовало. Для них мы были представители другого государства, которое только что подписало соглашение с иной страной, а та в свою очередь отказалась подписать что-то еще с каким-то государством. К тому же метрические свидетельства артистов были со всех концов Европы, если они у них вообще были.

Началось с того, что не хотели давать паспорта русским. И вскоре так было повсюду. Куда бы мы ни приехали, прежде всего нас спрашивали:

- А в цирке есть русские? К сожалению, мы не можем выдать им паспорта.

Однако цирк не мог существовать без русских, как наш, так и любой другой. Русские, как и итальянцы, были отличными артистами, их искусство верховой езды относилось к числу лучших номеров любого представления, без их наездниц мы не мыслили себе манежа. Не помогали заверения, что они работают у нас еще с довоенных времен, поступили к нам задолго до революции. Они были русские, а быть русским для чиновников означало быть подозрительным.

Когда мы счастливо преодолевали помехи в министерстве иностранных дел, нас ожидало министерство финансов со своими предписаниями о пошлинах и налогах, и сразу после этого министерство транспорта или железных дорог. Туда мы обращались с просьбой о снижении тарифа на вагоны с нашим грузом. Но это было еще далеко не все. Как только известие о нашем приезде становилось достоянием улиц, а это происходило очень быстро, директора театров, кино, танцевальных залов и цирков сразу объединялись и требовали отмены всех лицензий, которые за это время нам были выданы. Если им это удавалось не полностью, а лишь частично, они обрушивали на нас ураганный огонь в печати, и все начинало крутиться сначала.

Так произошло и в Румынии. Все же Рудольф вернулся в Львов, где мы выступали, со всеми необходимыми документами в кармане. Из Львова мы должны были еще ехать в Черновицы и уже оттуда в Бухарест. Во Львове, как и в Черновицах, у нас были аншлаги, публика, в отличие от официальных учреждений, принимала нас восторженно.

Оставалось только не обмануть ожидания румын.

По прибытии в Бухарест мы, согласно договоренности, поставили шапито на площади Брэтиану в центре города. В шесть часов вечера были забиты последние колышки и все было готово. В четверть седьмого около кассы появились полицейские. Мы решили, что это обычная проверка и они пришли удостовериться в безопасности нашего сооружения, и уже собрались провести их в шапито, как комиссар сказал:

- Господа, весьма сожалею, однако, согласно приказа министерства внутренних дел, вы должны в течение двадцати четырех часов покинуть Бухарест. Это означает, что вам надо немедленно укладываться.

На вопрос, что произошло, он пояснил, что по просьбе владельцев прогоравших увеселительных заведений в Бухаресте министерство отменило данное нам разрешение. Мы поняли, что представление в этот вечер не состоится и дела наши плохи. Всю ночь мы с Рудольфом бегали к соответствующим деятелям и знакомым этих деятелей, но все было тщетно.

И тут Рудольфа осенило. Идея его была дерзкая, мы все ставили на карту. Пока мы бродили по улицам, соображая, к кому бы обратиться за помощью, вспомнили о газетах. Тут же ночью мы зашли в несколько редакций и оставили им объявление, что, поскольку нам не разрешили играть, то, не имея денег на дорогу, мы просто не можем выехать. И к этому еще присовокупили, что наше пребывание в городе весьма опасно для жителей, поскольку животные не могут разрядить свою природную энергию. А успокоить десятки львов и тигров далеко не просто, а главное - свыше человеческих сил удержать в повиновении двадцать слонов, если они начнут рушить свои конюшни.

Уже на следующий день нам разрешили играть, но не на площади Брэтиану, а в семи километрах от нее. Утром цирк уже стоял на новом месте, и за час до начала представления все билеты были проданы. Те, кому не досталось билетов, тут же покупали их на следующие дни. Итак, мы играли в Бухаресте три недели, как и было сказано в первом полученном нами разрешении.

Затем мы поехали по Румынии, постепенно готовясь к поездке в Италию, конечный пункт нашего турне. Из-за высоких пошлин в Югославии мы не могли позволить себе просто проехать по этой стране и дали там ряд представлений, которые прошли с успехом и доставили нам много радости.

Время шло, и день за днем мы приближались к границе обетованной земли всех цирков, стране, которая славится не только отличным вином и прекрасными песнями, но также выдающимися клоунами и прыгунами. Такой страной в то время была Италия.

Проехали мы через Риеку, город, с которым у нас было связано столько печальных воспоминаний. Каждый раз в Риеке нас преследовали напасти. Непременно что-то случалось, и чаще всего это была бора, повредившая в свое время наше шапито. Помню, как в один по осеннему спокойный, сияющий день небо было безоблачным, море спокойным. Мы беззаботно ставили шапито по всем правилам этого искусства.

Только мы закончили свое дело, небо на горизонте слегка потемнело, а на море появились белые барашки. За полчаса до начала представления внезапно налетевшая бора сорвала шапито и привела в негодность брезент всех конюшен. Она налетела так стремительно, что мы даже не успели воспользоваться старым цирковым средством против урагана: полить брезент водой, чтобы утяжелить его, прежде чем под него влетит ветер. Это была не буря, с какой мы не раз имели дело, а сокрушительный удар. Утром, сложив поломанные мачты и обрывки брезента, мы поехали в Падую. С тех пор Риеку нам даже видеть не хотелось. Однако появиться в Италии без четырехмачтового шатра мы не могли, да и не хотели. Запасное шапито было запасным только по надписи на упаковке, ибо при всем нашем желании мы не могли втиснуть в него три манежа.

Зима шла на убыль, и хотя с Альп еще дул холодный ветер, он уже нес с собой запах таяния и аромат весенних горных цветов. Для циркача после резкого запаха хищников, которым пропахла каждая менажерия, это самый прекрасный из всех ароматов. И вместо юга мы двинулись на север, в Южную Австрию, оттуда вновь в Югославию и наконец из Марибора в Триест, где нас ожидало новое шапито. На этот раз мы не стали его возводить, несмотря на то, что небо было голубым и море выглядело, как на цветных открытках.

Мы установили три манежа под открытым небом. Еще до конца представления подул ветер. Налетела бора, но на этот раз победа была за нами.

И с новым шапито, рассчитанным на три манежа, мы пустились в заветный путь в Италию.

В сентябре Тревизо, затем Падуя, Феррара, Болонья, Флоренция - это уже было отклонение от наших старых маршрутов. По осталась далеко на севере, а мы стремились все дальше и дальше на юг, в Рим, в Неаполь, а возможно и на Сицилию.

Однако мы совсем упустили из виду, что Италия 1928 года уже не Италия добродушных таможенников, которые на границе кричат "эвива!", уже не страна подмастерьев, которые при выступлении тигров демонстративно читают газеты, не страна возлюбленных, которые обнимаются и целуются при шутках клоунов, а на испанскую школу лошадей смотрят с таким же восхищением, как университетские профессора, пастухи и железнодорожники. Мы забыли, что это уже не только их страна. Пока мы на своем ирковском зимовье дрессировали тигра и льва с лошадью, днем и ночью думая только о цирке, здесь, на юге, кое-что произошло. Тут шла другая дрессировка, совершенно отличная от нашей, дрессировка вопреки всем правилам. То, что здесь произошло, называлось фашизмом.

Еще из Флоренции мы послали Альфреда Еника в Рим подготовить к нашему приезду место на берегу Тибра. Говорили, что перед нами в Риме гастролировал цирк Максима, но там никогда не видели трехманежного цирка с четырьмя мачтами и двадцатью слонами, - думаю, что карфагенская дрессировка слонов Ганнибала была совсем другой. Значит, первый большой слоновый цирк был все же наш.

Еник уехал, и через два дня мы получили от него первое сообщение:

"РЕКЛАМУ ЗАПРЕТИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ ОТМЕНЕНО ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО ЕНИК"

Это нам уже было знакомо. Мы знали, кто стоит за этим делом, такое с нами случалось не раз. В Риме, как и повсюду, владельцы кинематографов, театров и дансингов боялись чужого цирка, ибо для них это означало пустые кресла и пустые залы.

С таким настроением я с Рудольфом поехал в Рим. Однако на этот раз все наши хождения были бесполезны, дело обстояло хуже чем когда-либо. Никто не хотел с нами говорить. Наконец мы пошли туда, куда следовало пойти в первую очередь, - в наше посольство. Посол поехал в министерство, но уже через час вернулся, сел против нас и сказал:

- Дела плохи, очень плохи. Газеты сообщили, что вы выступаете против фашистов и что у вас в цирке есть шпионы.

Мы так и подскочили на стульях.

- Ничего не поделаешь, господа, - продолжал посол. - Есть только один выход.

- Собрать манатки и сматываться, - сказал Рудольф, но посол покачал головой.

- Подготовить специальное представление для фашистских гвардейцев.

Этого нам не хотелось. Мы приехали сюда не за тем, чтобы показывать трехманежный цирк гвардейцам.

Договорившись с послом встретиться на следующий День, мы откланялись. На улицах было жарко, это были улицы Рима, заполненные чужими не известными нам людьми, и у нас не было надежды, что эти люди когда-нибудь увидят нашего льва на слоне и свет прожекторов, падающий на желтое покрытие трех манежей. Мы и были и словно не были в Риме. Разбирали шапито как будто где-то в другом месте.

Прошло три дня, три драгоценных дня, а наш цирк по-прежнему находился на вокзале Флоренции. Мысль о нем сразу нас отрезвила.

Мы принялись действовать. Обошли все доступные нам редакции газет - тогда в Риме их было не так много - и пригласили редакторов в отель "Монте делль' Оро" на ужин. Сейчас сказали бы - на пресс-конференцию. К счастью для нас, тогда это называли иначе. Не знаю, пришло бы столько народа на пресс-конференцию. А к нам явились все приглашенные и возможно даже несколько больше. Мы и не предполагали, что в одном городе существует столько журналистов, пожалуй, остальные профессии испытывали недостаток людей.

Мы сидели в большом зале. Всем было любопытно посмотреть на шпионов и разведчиков, переодетых в клоунов и гимнастов, - они, видимо, считали, что в своих слонах, как в троянском коне, мы укрыли греков.

В семь часов Рудольф, который хорошо говорил по-итальянски, поднялся и, насколько я мог понять, сказал примерно так :

- Многоуважаемые дамы, достопочтенные господа!

Мы проехали всю Европу и видели много городов, но в Рим, город с цирковой традицией, нам довелось попасть первый раз. Я не знаю, какую дрессировку применяли две тысячи лет тому назад в цирке Максима, но могу себе представить, что это была отличная дрессировка, если здание цирка просуществовало все это время. Однако когда я смотрел на вашу замечательную постройку, то подумал, что и в то время жили пакостники, для которых цирк был бельмом на глазу, ибо она выглядит немного попорченной. То же самое собираются сделать и с нами. Но прежде чем это произойдет, я хотел бы рассказать вам о нас.

У нас приличная высшая школа верховой езды, и наши вольтижеры и дрессировщики по большей части итальянцы. Сальтоморталист на коне родился в этой стране. Наши клоуны Заватта превосходны. На трапеции у нас работают Вортли - думаю, вам известно это имя - и семья Ригамонти. Есть у нас также 5 Канстрелли, 5 Пирипикьо, 2 Розелло, Делаказа, Ронди Леон и глава семидесяти пяти клоунов Фортунелло.

Но в нашей труппе не только итальянцы. У нас работают актеры тридцати пяти национальностей. Этим я хочу сказать, что наш цирк международный. Вы утверждаете, что среди нас есть шпионы. Кому не угодно смотреть на агентов, прыгающих на батуте, тот может поглядеть хотя бы на двадцать слонов, делающих стойку на голове, или на пятьдесят шесть львов, тигров и белых медведей, когда они выбегают на три манежа. Можно взглянуть и на семьдесят пять лошадей, верблюдов и лам, на кенгуру или зебр. Кого и это не заинтересует, может, ему понравятся дрессированные ослы и стая попугаев.

Мы приехали играть перед итальянским народом, ибо знаем, что он разбирается в цирковом искусстве, в чем убеждались всякий раз, когда в этой стране выходили на манеж. Вот и все, что я хотел сказать.

Возможно, он сказал еще что-нибудь, поскольку говорил полчаса, но я понял или, скорее, запомнил только это. Речь его была хорошая, ибо мой брат умел говорить. За полчаса Рудольф наговорил много и порой даже весьма выразительно. Например, когда упомянул о попугаях и дрессированных ослах. Однако и наоборот, кое о чем он умолчал. Так, Рудольф забыл упомянуть, что в Европе каждый второй артист берет себе итальянское имя, чех и австриец, француз и поляк. Так, например, эквилибрист Фридрих Розелло родом из Шумвалдова, что возле Унича, где его отец торговал веревками. Он даже не заикнулся о том, что в группе воздушных гимнастов Ригамонти выступает не только он с супругой, но и девушка Катерина из Восточной Словакии, уроженец Вены Гарри Гейтер, Альберт Карнат из Германии и Богумил Кретек из Пальковиц возле Мистека.

Он забыл упомянуть о семье Руденко, и о русской жене Делаказа, и о многих других людях и делах. Конечно, я ему ни о чем не напоминал.

Затем посыпались вопросы: откуда приехали, куда и зачем едете, почему были там, а не в другом месте, почему были в другом месте, а не там.

А один журналист, небольшой человечек в очках, ни с того, ни с сего поинтересовался:

- Скажите, есть ли у вас русские артисты?

- Скажу, - ответил Рудольф, - что они у нас лучшие наездники и лучшие гимнасты, какие только могут быть. Интересуют ли вас какие-нибудь подробности?

Человек вежливо поблагодарил и сел. Подробности его не интересовали. Брат тоже сел.

Какое-то время стояла такая тишина, что можно было бы услышать полет мухи. Хотя я был совершенно не голоден, но тем не менее поднялся и сказал, что, если никто не возражает, уже пора приступить к ужину.

Никто не возражал. И на пресс-конференции могут задавать разумные вопросы, а свой вопрос я отношу к таковым.

На следующий день в газетах появились пространные статьи под общим заголовком:

"ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ДИРЕКТОР ЦИРКА ШПИОНОМ?"

Увидев вопросительный знак, мы поняли, что дело выиграно. Тут же телеграфировали во Флоренцию, что все в порядке. Так оно и было. Через несколько дней над Вечным городом на мачтах цирка развевались чехословацкие флаги и среди них флажки тридцати пяти стран, представители которых у нас выступали, в том числе и красный флажок родины Руденко.

А представление для гвардейцев так и не состоялось.

Для газет мы были уже не шпионы, а короли манежа или, по крайней мере, замечательный чешский цирк с выдающимися итальянскими артистами.

Вот это была "эвива!", когда под звуки шумавского оркестра в составе тридцати шести музыкантов мы выходили на три манежа и когда я, с белой гвоздикой в петлице, приветствовал зрителей!

Никогда не забуду аплодисментов, которые сопровождали нашу дрессировку, и того восторга, с каким простые итальянцы встречали восемьдесят клоунов, среди которых были лучшие каскадеры и прыгуны тогдашнего мирового цирка. А когда и Рудольф безупречно провел свой "big cage", а Бэби, поставив меня на свою огромную голову и встав на задние ноги, в сопровождении девятнадцати слонов покинул арену, гром оваций напоминал бору, которая в Риеке сорвала наш шатер. Такого успеха у нас уже давно не было. В течение пятидесяти двух дней пребывания в Риме наши представления посетили свыше шестисот тысяч зрителей и у нас все проходило без сучка и задоринки.

Однако эти пятьдесят два дня означали не только успех и свет прожекторов, толпы людей перед цирком и сверкающие копыта белых липецких лошадей. Это был и тяжелый изнурительный труд. Когда цирк переезжает с места на место, дрессировка ослабевает, поскольку у зверей нарушается режим, они становятся неспокойными или, наоборот, ленивыми. И мы используем любое продолжительное пребывание цирка на одном месте для усиленной тренировки, в это время отрабатываем детали, исправляем отдельные промахи и ошибки, дабы в дальнейшем можно было работать без перебоев и трепки нервов. Три манежа - это три манежа; собственно, это три цирка, которые работают совместно под одной крышей. Наиболее интересные номера показываются на среднем манеже, в центральном круге, однако все должно быть слажено, все должно быть зрелищным, гармоничным и мастерским, ибо только в согласованности создается атмосфера циркового искусства, которое не может заменить никакое другое искусство в мире.

В Риме, как в Праге, Варшаве, Бухаресте, Белграде, у нас была прекрасная публика и шумный успех.

Это была зима 1928/29 года.

В Чехословакии в это время стояли морозы и свирепствовали метели, каких никто не помнил, - еще до сих пор люди указывают на деревья, сломанные той зимой. И в эту зиму на ирковском зимовье Аугуст Мёлькер дрессировал третью группу тигров. Мы вспоминали его, когда из Рима под теплым солнцем ехали в Неаполь.

Приехав в Неаполь, мы обнаружили, что три наших тигра были мертвы.

Тигры лежали на полу вагона, и на теле не было никаких следов удара или укуса. Воспоминание, которое в первое мгновение всплыло в памяти, было еще слишком живо: отравитель вновь действует.

Вскрытие тигров не показало ни малейших следов мышьяка. Ничто не свидетельствовало об отравлении.

Но в чем причина смерти?

Ветеринар пожал плечами. Возможно, сильная жара, возможно, задохнулись от недостатка свежего воздуха при переезде. Однако клетки тигров хорошо проветривались. Нам очень хотелось отправить хотя бы один труп тигра в Рим, а другой - на север через Альпы, но в такую жару об этом не могло быть речи.

Мы вновь оказались перед загадкой. Хотелось верить, что ничего загадочного в этом не было - ведь мышьяк не обнаружен. А в цирке всякое случается. У животных в неволе совсем другая психология, другие болезни, другие реакции, чем у их собратьев, живущих на лоне природы. Хотелось верить, что тигры явились жертвой случая. Только позднее стало ясно, как мы заблуждались.

Когда мы приехали в Неаполь, то легкий ветерок с моря превратился в вихрь, который так и не прекращался до нашего отъезда. Приходилось непрестанно забивать новые колышки, чтобы наш шатер во время представления не улетел куда-нибудь на склоны Везувия, и в конечном счете наше пребывание в Неаполе превратилось в бесконечную и упорную борьбу с бурей. Нам пришлось забить три тысячи колышков, а это означает, что мы утяжелили шапито тридцатью тоннами железа. Возле пультов музыкантов лежали молотки, и как только они кончали играть, то, положив инструменты, сразу бежали забивать колышки. Им приходилось нелегко, однако они успешно справлялись и с тем и с другим делом. Скажем, барабанщик, закончив свою партию при исполнении сальто-мортале, ставил барабан на стул и мчался заколачивать колышек. Прибегал обратно, еле переводя дух, чтобы сыграть свой кусок, и так без конца; в тот раз музыканты всё играли престо, так что лошади едва поспевали за музыкой. Однако мы победили и ветер и капельмейстера, который хотел играть лярго, ибо для него музыка была важнее сальто-мортале и весь цирк мог убираться ко всем чертям, лишь бы волторнист взял правильное "до".

Из-за шквального ветра мы раздумали ехать дальше на юг и повернули опять на север. Тем более что в Неаполе несколько задержались и пора было возвращаться.

Погрузив цирк в вагоны, мы пустились в обратный путь до Ливорно. В тот раз мы впервые построили новую конюшню для слонов. Была она сто метров в длину, и мы возили ее с собой в товарном вагоне уже больше года, однако жалко было бросать и старую, которая в теплом южном климате отлично нам служила. Однако всему приходит конец, и в Ливорно нам пришлось сменить ее на новую, более просторную, красивую современную конюшню с низким помостом для слонов. Сложив в конюшню, которая стояла вблизи железнодорожных путей, двадцать центнеров соломы, мы готовились ввести туда слонов. Как вдруг от искры проходившего паровоза загорелась солома и в считанные минуты новая конюшня превратилась в гигантский пылающий стог, а затем в дымящее пожарище. К счастью, день выдался безветренный, кажется, единственный тихий день за все наше итальянское турне. Страшно было даже представить, что бы случилось, подуй вдруг ветер или бора... Наш большой шатер стоял недалеко и отделался лишь несколькими дырками от разлетавшихся горящих пучков соломы. Артисты лазили по веревкам и тушили каждую искрочку, ибо даже в безветрии горящий стог соломы уподоблялся складу с боеприпасами. Зрелище, когда актеры с мировым именем, исполнители сальто на трапеции, взбирались по канату и своей шапкой тушили горящую солому, было даже трогательным. Однако нет худа без добра, и мы были счастливы, что в конюшне не оказалось слонов. Я до сих пор стараюсь даже не вспоминать об этом, а ведь с тех пор прошло уже добрых тридцать лет.

Из Ливорно мы послали Еника в Милан, хотя над Европой вновь собирались и сгущались тучи. О шпионах речи уже не было, но тем не менее в один прекрасный день мы получили телеграмму с хорошо известным нам текстом, только со свежей датой:

"ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО РАЗРЕШЕНИЕ ОТМЕНЕНО"

Рудольф поехал в Милан, но в этот раз дело обстояло гораздо хуже, ибо среди наших недоброжелателей оказался и директор оперного театра "Ла Скала". Объяснения и переговоры затянулись дольше обычного, но наконец все же мы пустились в путь. В Милане мы играли целый месяц. Не думаю, что из-за нас "Ла Скала" потерпел какой-нибудь урон. Во всяком случае, судя по тому, что говорят и пишут о нем, это отличный театр. Жаль, что мне не удалось побывать в нем - и циркач с удовольствием бы сходил в "Ла Скала", хотя его директор не хотел пускать нас в город. Но у артистов цирка есть враг, пострашнее директоров кино и дансингов всей Европы вместе взятых, и этот враг - время.

Итак, не побывав в "Ла Скала", мы покинули Милан, но хочу надеяться, что актеры прославленного театра видели наши представления и получили хоть какое-то удовольствие. Мы ехали по старой знакомой нам дороге через Брешиа, Верону и Тренто в Больцано, где у меня всегда сердце кровью обливалось, ибо здесь когда-то умер, отравленный мышьяком, наш первый слон. Я был еще ребенком и не понимал душу слона. Слон для меня был огромным, удивительным животным, и я не мог постичь, как его могла сгубить такая мелочь. Смерть этого животного была для меня ужасным и непонятным злом, несправедливым вообще, а тем более несправедливым по отношению к людям, которых я любил. Такие животные, как слоны, не должны умирать - когда приходит их последний час, им надо просто уйти, как это делают слоны в Африке или в Индии. Но теперь, спустя долгие, долгие годы, я смог убедиться, что такой уход для человека хуже самой смерти. Ты будешь смотреть, как слон уходит, как он все удаляется, и с каждым шагом у тебя отрывается кусок сердца, кусок жизни, кусок целого мира.

Из Бальцано мы поехали в Мерано, где нас когда-то застиг страшный ливень. Мы зашли в музей посмотреть на чучела своих животных, которые тогда, во время этого альпийского потопа, простудились и погибли от воспаления легких.

Оттуда мы отправились в Инсбрук, где у нас некогда ветер снес шатер вместе с мачтами, затем в Зальцбург, где из-за непрерывных дождей, которые, видимо, льют там с той поры, как Зальцбург стал Зальцбургом, всегда приходилось особенно тщательно ухаживать за экзотическими животными. Если там и есть какая-то соль, то вряд ли сырость идет ей впрок, и я не могу понять, как в столь дождливом месте могли появиться известные соляные копи.

Из Зальцбурга мы поднялись к Дунаю, в Линц, а из Линца еще выше к самым границам Чехии. Там мы покинули Австрию, страну, где пережили много радостных и тяжелых минут. Но в какой стране на долю артиста цирка выпадают одни радостные или одни тяжелые минуты? Таков уж мир под брезентом шапито, таков уж Цирк. И хороший и плохой, но это был наш мир, это была наша жизнь.

В Чехословакию мы возвращались через Будейовицы, Табор и Бенешов и после долгих странствий вновь вернулись в Прагу. Там нас уже ожидали три партии животных, присланных из Альфельда, Лондона и Гамбурга, редких животных из Индии, Африки, Южной Америки и Мадагаскара.

Тогда в Праге наш цирк достиг своего расцвета - у нас было семьсот зверей. Расположились мы, как обычно, на своей Инвалидовне. Наше трехманежное шапито и двести повозок были огорожены забором более километра длиной, из двухметровых планок, выкрашенных в белый цвет. Конструкция шапито состояла из четырех мачт, вышиной в двадцать один метр, трехсот семнадцати внутренних и внешних опор и пятисот боковых стоек. Главное брезентовое полотнище весило пятнадцать тысяч килограммов. Овал шапито крест-накрест составлял двести на шестьдесят пять метров, что означало помещение для десяти тысяч зрителей. Для прокорма животных нам ежедневно требовалось шестьдесят центнеров сена, тридцать центнеров соломы, десять центнеров овса, мясо четырех забитых лошадей, два центнера ржи, полцентнера овощей, полтора гектолитра молока. В последний период своей жизни Бэби каждый день выпивал четыре литра рома, остальным слонам давали воду и чай. Только на слонов - от Бэби весом в пятьдесят центнеров до семидесятисантиметрового Вейвртка - каждый день требовалось пятьсот килограммов овса, четыреста килограммов сена и полцентнера картофеля. Я имею в виду лишь основные компоненты их рациона, не считая ячменя, моркови, березовых ветвей и яблок.

Номеров в ту пору у нас было уже столько, что мы

могли играть с вечера до утра, и потому каждый раз включались новые номера. Программа представления в этот период нашей наибольшей славы была примерно такова:

В восемь часов вечера мы выходили на "дорогу" - соединялись манежи, - и я произносил не очень длинную и не короткую приветственную речь, чтобы зрители успокоились и сосредоточились. Затем под звуки торжественного марша мы покидали арену, и представление начиналось.

1.

Венгерские пастухи. На манеж карьером выбегают пятнадцать или двадцать пар лошадей, на первой сидит обезьяна, на последней стоит наездник и приветствует публику. Не сбавляя темпа, лошади обегают арену и исчезают за форгангом.

2.

Шари-вари, тридцать клоунов, августов и шутов.

Лучшими из них были Заватта, затем клоун-певец Скаруджи и музыкальный клоун Фортунелло - виртуозный исполнитель на двух гитарах, шести саксафонах, свирели, автомобильном клаксоне и на садовой лейке.

Я сказал тридцать клоунов, августов и шутов. С точки зрения циркового и актерского искусства между шутом и клоуном огромное различие. Начинается это с кувыркания и подзатыльников, затем "обезьяничание" и лишь после этого появляется подлинный клоун, который одновременно и цирковой артист и актер. Быть клоуном - это большое искусство, порой оно выше дрессировки тигров. На лице хорошего клоуна нарисована маска смеха, но под этой маской вы должны видеть его шестерых детей и измученную жену, которая где-то за вагончиками стирает старые, драные рубашки, или должны разглядеть, а может, и почувствовать под его гримом самого себя. В каждом клоуне человек найдет те или иные черты своего характера, наиболее затаенные и самые чистые желания и стремления. Поэтому над хорошим клоуном вы смеетесь, но сердце у вас сжимается, и не исключено, что на глаза у вас навертываются слезы и вы даже не поймете, смеетесь вы или плачете, или делаете и то и другое одновременно. Хороший клоун вызывает у художника желание рисовать, у пьяниц - выпить, а у вора желание покончить с воровством, и каждый из них хочет жить иначе, чем жил до сих пор. Хороший клоун вызывает у человека чувство особой внутренней чистоты или хотя бы стремления к ней, - жаль, что на свете так много шутов и так мало клоунов!

Клоунское антре - большое выступление клоунов - носит международный характер, темы примерно во всех цирках одинаковы, но каждый клоун подает их по-своему. По-разному исполняли одно и то же антре русские клоуны Бим и Бом и английская пара Тамбо и Тамбо, по-другому выполнял его музыкальный клоун Грок, который был способен музыкой оживлять неодушевленные предметы, по-своему делали это братья Фрателлини, чешский клоун Эмануель Веселый и испанец Барасетае, своеобразием отличались Ривелы и бельгийцы Баруси, а также Калле Бронетт и совсем иначе работал Владимир Дуров.

Известный французский клоун Ориоль танцевал польку на бутылках; англичанин Стоунетт декламировал "Гамлета" и при этом обращался к галерке и ложам, как это делал шекспировский клоун Литл Уил. А рыжий август Том Беллинг, а Билли Гейден из петроградского цирка Чинизелли... А Годлевский, которого с манежа пригласили на амплуа первого комика в венскую придворную оперу. Или, скажем, сын донбасского шахтера Виталий Лазаренко, акробатический клоун Дмитрий Альперов. А братья Дуровы! Владимир Дуров придумал такой номер: на манеже стоят два больших чемодана. Выходит Дуров, залезает в один из чемоданов и захлопывает крышку. Вскоре на галерке раздается крик - это Дуров, он не спеша спускается на манеж, залезает во второй чемодан, закрывает за собой крышку и вылезает из первого чемодана. Сейчас я уже могу раскрыть тайну. Все было очень просто: у Дурова был брат, которому приходилось тяжко, ибо он должен был жить отшельником, чтобы его никто не увидел, и неудивительно, что в один прекрасный день они расстались. Один пошел к Суру, другой - к Никитину, и оба стали клоунами с мировым именем. Анатолий Дуров - клоуном-дрессировщиком, он выступал с кошкой, петухом, кабаном, обезьяной, лисой, свиньей и уткой, и его представление длилось больше часа! Владимир был клоун-сатирик и являлся одним из лучших представителей в мировой клоунаде вообще (Здесь Клу